Category: общество

Вымысел и реальность

Я написал здесь, а потом стер мало актуальный ругательный отзыв на британский сериал по роману Диккенса «Наш общий друг» (1998). Напишу лучше про сам роман, тем более что он как раз в тему церковного праздника. (И это был почему-то любимый роман m_zhurinskaya, она его перечитывала чуть ли не каждый год.)
Но все-таки два слова про сериал: его как будто снимал Бортко, невосприимчивый к взрывной композиции и лихорадочному темпу у Булгакова и Достоевского. Диккенс предстал как скучноватый неторопливый реалист – без сентиментальности, гнева, эксцентрики, юмора и жути (в лучших британских сериалах по Диккенсу всё это есть, например, в «Больших надеждах» 2011). Четыре главные роли – Роксмит, Белла, Лиззи, Юджин –провалены, и даже такому клоуну, как Тимоти Сполл (Петтигрю в «Поттере») не дали показать, на что он способен, в роли Венуса.
Сюжет Our Mutual Friend, как многое у Диккенса, – религиозная притча, на этот раз о том, как люди делают зло, которое в итоге обращается в добро  (Быт 50:20). Поэтому главным, хотя и неназываемым персонажем оказывается Господь Бог, выстраивающий сюжет с библейской иронией, – и как мы увидим, граница между вымыслом и реальностью оказалась не так прочна, как думал автор.
Носители зла – старик Гармон, составивший завещание с условием, которое должно было сделать несчастным его непокорного сына (как если бы граф Безухов завещал состояние Пьеру с условием, что тот женится на Элен), и Брэдли Хэдстон, респектабельный внешне и зверь внутри, безумно ревнующий Лиззи Хексэм к Юджину Рейберну. Но завещание в итоге приносит Джону Гармону счастье, а Хэдстон, пытаясь убить Юджина, поневоле соединяет его с Лиззи, устраняя непреодолимое препятствие между ними.
Много написано о том, что Collapse )

Категория одушевленности в русском языке

Глупые мечтания

Дискуссия о многоязычии у mitriusтут и тут напомнила мне о моей наивной мечте - что в результате технического прогресса изобретут "таблетки Меццофанти", по приеме которых люди будут сохранять детскую лингвистическую гениальность, изучение языков перестанет быть для взрослых людей пыткой, и каждый желающий сможет стать носителем любого числа их.
Может быть, на момент изобретения "таблеток" останется на Земле еще хотя бы 1000 языков.
Мне повезло: я в жизни встречал нескольких фантастических полиглотов (в том числе покойного Стивена Вурма и iad'а), и интуитивное ощущение - может быть, ложное, - у меня при этом было то, что, в отличие от творческой гениальности, такими "должны были быть все", но из-за какой-то ошибки (в геноме у большинства людей?.. в особенностях большинства культур?..) не становятся.
Помню удивление и зависть, которые я испытал лет 20 назад, познакомившись с одной малокультурной и совсем не книжной девушкой, не знавшей даже слова "полиглот" (как и многого другого), которая с молниеносной быстротой выучивала языки, причем носители принимали ее за свою (так же, как нам трудно поверить, что, например, Вурм или iad не прожили всю жизнь в России).

R.I.P.

Такого с ним еще никогда не было вне Зоны, да и в Зоне случалось всего раза два или три. Он вдруг словно попал в другой мир. Миллионы запахов разом обрушились на него: резких, сладких, металлических, ласковых, опасных, тревожных, огромных, как дома, крошечных, как пылинки, грубых, как булыжник, тонких и сложных, как часовые механизмы. Воздух сделался твердым, в нем объявились грани, поверхности, углы, словно пространство заполнилось огромными шершавыми шарами, скользкими пирамидами, гигантскими колючими кристаллами, и через все это приходилось протискиваться, как во сне через темную лавку старьевщика, забитую старинной уродливой мебелью... Это длилось какой-то миг. Он открыл глаза, и все пропало. Это был не другой мир, это прежний знакомый мир повернулся к нему другой, неизвестной стороной, сторона эта открылась ему на мгновение и снова закрылась наглухо, прежде чем он успел разобраться...

Он был не золотой, он был скорее медный, красноватый, совершенно гладкий, и он мутно отсвечивал на солнце. Он лежал под дальней стеной карьера, уютно устроившись среди куч слежавшейся породы, и даже отсюда было видно, какой он массивный и как тяжко придавил он свое ложе.
В нем не было ничего разочаровывающего или вызывающего сомнение, но не было ничего и внушающего надежду. Почему-то сразу в голову приходила мысль, что он, вероятно, полый и что на ощупь он должен быть очень горячим: солнце раскалило. Он явно не светился своим светом и он явно был неспособен взлететь на воздух и плясать, как это часто случалось в легендах о нем. Он лежал там, где он упал…

Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, дрожал воздух на дне карьера, и в этом дрожании казалось, будто Шар приплясывает на месте, как буй на волнах. Он прошел мимо ковша, суеверно поднимая ноги повыше и следя, чтобы не наступить на черные кляксы, а потом, увязая в рыхлости, потащился наискосок через весь карьер к пляшущему и подмигивающему Шару. Он был покрыт потом, задыхался от жары, и в то же время морозный озноб пробирал его, он трясся крупной дрожью, как с похмелья, а на зубах скрипела пресная меловая пыль. И он уже больше не пытался думать. Он только твердил про себя с отчаянием, как молитву: "Я животное, ты же видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты на самом деле такой... всемогущий, всесильный, всепонимающий... разберись! Загляни в мою душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно быть…Вытяни из меня сам, чего же я хочу, - ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов:
"СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!"

О либеральном консерватизме

В 1990-е гг. некоторые знакомые мне люди стали называть себя «либеральными консерваторами». Их общественный идеал был довольно расплывчат, но более или менее соответствовал исторической реальности развитых стран Западной Европы и США между второй мировой войной и концом 1960-х: парламентская демократия в форме республики или конституционной монархии, рыночная экономика, права человека, государство и церковь разделены, – но при этом традиционная религия не ставится под сомнение как источник морали, ценностей, чтимых символов и приличий. Религия откровенно рассматривается как незаменимое средство поддержания полицейского порядка и палладиум социального мира – уже основоположники либерального консерватизма высказывались по этому поводу вполне цинично (il faudrait l’inventer у Вольтера или the source of social comfort у Бёрка).
Таким образом, идеал либеральных консерваторов – это Запад, но еще с остатками аскетической дисциплины, восходящей к рыцарским или монашеским кодексам, или хотя бы лицемерной имитации ее («последней данью добродетели»), с осторожными социальными реформами, без сексуальной революции, «современного искусства», влиятельного феминизма, гей-парадов и массовой иммиграции африканцев и азиатов.
Очень быстро выяснилось, что данный идеал (близкий к проекту Солженицына) в нашем отечестве в смысле политических перспектив безнадежен. Тем не менее некоторые публицисты – в основном церковно верующие христиане, – до сих пор отстаивают нормы Золотого Века.
Буквально только что Е.П. Чудинова точно обозначила место и время:
Золотое сечение социальной западноевропейской жизни – пятидесятые годы прошлого века. Это было нормальное общество. Кто не хотел верить – тот и не верил, но необходимости церковной роли в обществе не оспаривал. Люди были терпимы, но хорошо помнили, откуда есть пошли. И не было сексуальных революций, вала разводов, наркомании как массового явления.
Для Западной Европы это прекрасное вчера. Для нас могло бы стать прекрасным завтра, но дело пока идет не к тому.

Я так и думал, что с точки зрения автора «Мечети Парижской Богоматери» мир достиг совершенства в тот краткий миг, когда женщины получили свободный доступ к высшему образованию, но II Ватиканский собор еще не успели созвать. Не раньше и не позже.
Самое удивительное для меня то, чтоCollapse )

Блоггер

Всё своё «образование» Гейден и ему подобные принесли на алтарь служения помещичьим интересам. Для действительного демократа, а не для «порядочного» хама из русских радикальных салонов, это могло бы послужить великолепной темой для публициста, показывающего проституирование образования в современном обществе. Для господ Гейденов образование – лёгонький лак, дрессировка, «натасканность» в джентльменских формах обделывания самых грубых и самых грязных политических гешефтов… Он сам не участвовал в порке и истязании крестьян с Луженовскими и Филоновыми. Он не ездил в карательные экспедиции вместе с Ренненкампфами и Меллерами-Закомельскими. Он не расстреливал Москвы вместе с Дубасовым. Он был настолько гуманен, что воздерживался от подобных подвигов, предоставляя подобным героям всероссийской «конюшни» «распоряжаться»… «Редкий и счастливый удел» Дубасовых поддерживать, плодами дубасовских расправ пользоваться и за Дубасовых не быть ответственным.

Нет, в ЖЖ он бы потерялся, "тысячником" бы не стал.
Ненависти достаточно, но стиль корявый. Что в гимназии учил, помнит, но сам так не умеет.
Музыкальная глухота: видно, что пытается наладить ритм и структуру, но они разваливаются у него.

И украсят лапсердак аксельбантом

Онотоле Вассерман на кургиняновском митинге на Воробьевых горах.

Боже мой...
Какой фонетический аккорд - но и какое пророчество.
Галич - гений.

Бессилие пропаганды

Наблюдая массовый интерес к привозимым и перевозимым святыням - "благодатному огню с Гроба Господня", "честной главе св. Луки", "мощам св. Матроны Московской", "деснице св. Спиридона Тримифунтского" и вот теперь - "поясу Богородицы", -  и читая сетования православных христиан во френдленте, что этот интерес должным образом не используется в миссионерских целях (вот жаль, дескать, что людям, собравшимся огромными толпами на поклонение, брошюрки не раздают, а раздали бы - так они бы и на богослужение пришли...), я вот о чем думаю: каким же все-таки сокрушительным провалом закончились 70 лет агрессивной проповеди атеизма и сциентизма, какие колоссальные средства и усилия были потрачены на то, чтобы убедить людей прекратить верить во всё сверхъестественное - и впустую.
Какой наглядный урок всем тем, кто верит во всемогущество пропаганды, индоктринации и манипуляции. И в окончательность, непоправимость их результатов (айтматовский миф о "манкурте").
Урок, который, конечно, не будет усвоен.
Хотя радоваться в данном случае нечему. Суеверие - признак архаического человека, который не способен ничего изменить и только приспосабливается к обстоятельствам. Посткоммунистическая Россия во многих отношениях приобретает черты "белой Африки", и в этом тоже.

Монолог Мельчука: выношу из комментов

Монолог Мельчука в "Коммерсант-Науке", записанный Марией Бурас, via fbmk.
Говорят, что считать, будто мозг вырабатывает мысль, как организм мочу, — это наивно, механистически, давно устарело. Я же считаю, что нет, не устарело. Для меня мысль, слюна и моча — абсолютно одинаковые вещи. В некотором высоком смысле, они устроены одинаково. Они состоят из частиц, которые связаны некоторым образом...
Понадобилось 10-15 лет, чтобы я, наконец, понял: то, что я делаю, и есть лингвистика как таковая, а никакой другой лингвистики просто нет. Те, кто претендует на то, что она есть, — искренне заблуждающиеся люди, как те жители Советского Союза, которые верили в идеи коммунизма. Либо это просто жулики. Либо это — просто мода, т.е. тоже разновидность честного заблуждения, но не потому, что они сами так думают, а потому, что все так говорят. И после того, как до меня это дошло, мне стало хорошо и спокойно жить. (Важная оговорка: сказанное ни в коей мере не относится к исторической, или диахронической, лингвистике — но это совсем другая наука.)...
Забавный парадокс: у меня ни на одну международную конференцию за мои 35 лет канадской жизни не приняли ни одного доклада. Как это ни смешно. Однако меня на конференции приглашают, и деньги платят — это да. Но каждый раз, когда мне случалось — а это было, я не знаю, сколько? — 10 раз — подавать доклад самому, инкогнито, ни разу не приняли. Мои тексты — это не как все. Это как-то поперек. Это как во времена Галилея говорить то, что говорил Галилей. Ведь физики тогда были, прекрасные. Но они не хотели его слушать, и когда он им говорил, ну ладно, вы меня не слушаете, вот телескоп, наблюдайте сами без меня — они не хотели даже этого...
Человеческое мышление и человеческая душа очень несовершенны. И совершенно ясно, что скоро наступит момент, когда понадобится внешнее управление человечеством. Потому что нельзя жить в соответствии только со своими эмоциями. Эмоции толкают нас на неразумные поступки... Я не думаю, что где-то когда-то появится вычислительный центр, который будет говорить, кому сколько детей иметь и где жить. Но жизнь должна быть организована оптимально, т.е. разумно. И это может сделать только формализованная система. Критерии можно задатьв очень общем виде: например, чтобы общая сумма неприятностей на Земле уменьшалась все время.

Если бы какой-то автор написал художественную сатиру про советский технократический сциентизм 1950-1960-х с таким трагическим финалом - например, в форме письма главного героя, - читатели говорили бы: слишком крутая и жестокая пародия, неправдоподобно.
Этот монолог кое-что проясняет в том, почему великие инженеры, создавшие военно-технический потенциал СССР, не за страх, а за совесть работали на ненавидимый ими режим, на что они надеялись и какая у них была мотивация.
По природе харизматичный лидер (пообщавшись с ним одну минуту, я почувствовал магнетическую силу его обаяния, - хотя это ни в каком смысле не "приятный" человек),  Мельчук, вероятно, мог бы стать одним из этой плеяды инженеров, но вместо этого занялся научно-исследовательской работой, - что, несмотря на некоторые успехи, в целом имело для советской лингвистики тяжелые последствия.
В чеми разница между изготовлением "изделия" и поиском истины, узнать ему не дано.