Category: литература

Вымысел и реальность

Я написал здесь, а потом стер мало актуальный ругательный отзыв на британский сериал по роману Диккенса «Наш общий друг» (1998). Напишу лучше про сам роман, тем более что он как раз в тему церковного праздника. (И это был почему-то любимый роман m_zhurinskaya, она его перечитывала чуть ли не каждый год.)
Но все-таки два слова про сериал: его как будто снимал Бортко, невосприимчивый к взрывной композиции и лихорадочному темпу у Булгакова и Достоевского. Диккенс предстал как скучноватый неторопливый реалист – без сентиментальности, гнева, эксцентрики, юмора и жути (в лучших британских сериалах по Диккенсу всё это есть, например, в «Больших надеждах» 2011). Четыре главные роли – Роксмит, Белла, Лиззи, Юджин –провалены, и даже такому клоуну, как Тимоти Сполл (Петтигрю в «Поттере») не дали показать, на что он способен, в роли Венуса.
Сюжет Our Mutual Friend, как многое у Диккенса, – религиозная притча, на этот раз о том, как люди делают зло, которое в итоге обращается в добро  (Быт 50:20). Поэтому главным, хотя и неназываемым персонажем оказывается Господь Бог, выстраивающий сюжет с библейской иронией, – и как мы увидим, граница между вымыслом и реальностью оказалась не так прочна, как думал автор.
Носители зла – старик Гармон, составивший завещание с условием, которое должно было сделать несчастным его непокорного сына (как если бы граф Безухов завещал состояние Пьеру с условием, что тот женится на Элен), и Брэдли Хэдстон, респектабельный внешне и зверь внутри, безумно ревнующий Лиззи Хексэм к Юджину Рейберну. Но завещание в итоге приносит Джону Гармону счастье, а Хэдстон, пытаясь убить Юджина, поневоле соединяет его с Лиззи, устраняя непреодолимое препятствие между ними.
Много написано о том, что Collapse )

Булгаков и нобелевский лауреат

Заметил ли кто-нибудь, что начало «Мастера и Маргариты» – пародия на начало «Смерти в Венеции» Томаса Манна (1911)?..
Collapse )Мир берлиозов, как и строгий «аполлонический» мир эшенбахов, рушится после встречи с несколькими жуткими незнакомцами. Трагической серьезности «Смерти в Венеции» противостоит булгаковская сатира. Впрочем, и «Волшебная гора» первоначально задумывалась Манном как сатирическая и комическая новелла, призванная оттенить мрачность «Смерти в Венеции», но разрабатывающая те же темы.
Ашенбах, великий писатель, погибает, погрузившись в пучины хаоса – страсти и смерти, и тем, по замыслу автора, показывает высшую верность своему призванию как художника. Берлиоз, спеша сообщить о Воланде «органам», погибает под трамваем, верный своему истинному «призванию» – стукачеству.

Ночь бесконечно длинна

Сильнейшее художественное впечатление последнего времени - В.В. Жириновский, декламирующий в теледебатах стихотворение Н.А. Некрасова "Душно! без счастья и воли".
Оказывается, он отлично умеет читать стихи. Обе строфы, и первую, гениальную, и вторую, посредственную, Жирик произнес артистически безупречно (ошибся только в одном слове) и самозабвенно, как бы в пиитическом трансе.
Еще два-три таких впечатления, и я полюблю постмодернизм.

Помощь зала

Я такой дряни не пишу.
(Л.Н. Толстой, на вопрос одной дамы, не он ли автор «Князя Серебряного»)

В антиутопии В.Г. Сорокина «День опричника» поражает вера автора в то, что по установлении описанного там режима глаголы тут же потянутся в начало предложения, а прилагательные встанут после существительных: Сворачивает наш «Чжу-Ба-Цзе» на проселочную дорогу заснеженную; Отирает ей приспешница нос платком батистовым… – и так во всем тексте.
Странно, что языковые приемы –  исключительно из фольклора (духовных стихов, сказок, былин, заговоров и т.д.), точно те же, что в «Князе Серебряном», и на весь текст только два церковнославянизма – хотя герои по нескольку раз в день участвуют в богослужениях (вперемешку с расправами, оргиями и поборами).
Я смог предположительно установить прототипы части персонажей. Может быть, кто-то угадал больше?

Император – He Who Must Not Be Named (но внешность и манеры Николая II)
Императрица – ?
граф Андрей Владимирович Урусов, зять государев – ?
Борис Борисович «Батя», главный опричник – ?
Прасковья Тобольская, ясновидящая – ?
Всеволод Некрос, поэт-концептуалист – В.Н. Некрасов (подсказано furlus )
Шка Иванов, палач для сечения интеллигенции – А.Т. Иванов (подсказано n__n )
Мишаня Кавычки, его подручный – М. Котомин (подсказано repressii )
Подьячий Данилков из Словесной Палаты - Л.А. Данилкин (подсказано finney28 )
Савелий Иванович Артамонов, баян и былинник – ?
Антон Богданыч, председатель Общества соблюдения прав человека – ?
Павел Олегов, председатель Писательской палаты – О.О. Павлов (подсказано furlus )
Ананий Мемзер, его заместитель – А.С. Немзер
Павло Басиня, его заместитель – П.В. Басинский
Дуга-леший, шут императрицы («Ев-газия, Ев-газия!») – А.Г. Дугин
Павлушка-ёж, шут императрицы («В-асть, в-асть!..») – Г.О. Павловский
Оксана Подробская, писатель – Оксана Робски
Иродиада Денюжкина, писатель – Ирина Денежкина (подсказано furlus )
Савватий Шаркунов, писатель – С.А. Шаргунов (подсказано n__n )
Михаил Швеллер, автор учебников по столярному и слесарному воспитанию для церковно-приходских школ – М.И. Веллер (подсказано n__n )
Салман Басаев, писатель – С.Б. Радуев & Ш.С. Басаев
Владислав Сырков, поэт – В.Ю. Сурков
Дарья Адашкова – Дарья Донцова & Полина Дашкова
Думский дьяк Сотский – М.Б. Ходорковский
Актер Хапенский, любимец императрицы – К.Ю. Хабенский
Ульяна Козлова, прима Большого театра – У.В. Лопаткина
Федя Лысый, глава Киношной палаты – Ф.С. Бондарчук
граф Ухов, руководитель «добромольцев» – В.Г. Якеменко

Pas de grâce!

Потрясающе эффектный финал "Марион Делорм" - одно из сильных литературных впечатлений школьных лет. Что перевод не чей-нибудь, а Ахматовой, я с тех пор помнил смутно. И вот только теперь до меня дошло.
Анна Ахматова - Ворошилову, 8 февраля 1954:
Дорогой Климент Ефремович! Помогите нам! До самого последнего времени я, несмотря на свое горе, была еще в состоянии работать - я перевела для юбилейного издания сочинения Виктора Гюго драму "Марьон Делорм"... Но чувствую, что силы меня покидают: мне больше 60-ти лет, я перенесла тяжелый инфаркт, отчаяние меня разрушает. Единственное, что могло бы поддержать мои силы, - это возвращение моего сына.

Советник

Вы можете спасти их от судьбины грозной.
Прибудет кардинал - просить еще не поздно.

Марьон

Да, правда... Collapse )

Триумф Разума

Да, я симпатизировал с самого начала эксперименту, поставившему себе целью построить гигантское государство только на базисе разума, и ехал в Москву с желанием, чтобы этот эксперимент был удачным... Как бы я ни находил жизнь, построенную на одной чистой логике, однообразной и скучной, все же я глубоко убежден в том, что общественная организация, если она хочет развиваться и процветать, должна строиться на основах разума и здравых суждений... Мировая история мне всегда представлялась великой длительной борьбой, которую ведет разумное меньшинство с большинством глупцов. В этой борьбе я стал на сторону разума, и потому я симпатизировал великому опыту, предпринятому Москвой, с самого его возникновения.
Эти слова стоят в начале самой глупой книги из всех, когда-либо написанныхCollapse ).

Лишнее слово

Как известно, издательство «Росмэн», монопольный обладатель русского «Гарри Поттера», только начиная с пятой книги стало предлагать переводы, которые можно охарактеризовать цензурно. «Орден Феникса» – грандиозный саспенс перед решающими событиями, – переведен Бабковым, Голышевым и Мотылевым не плохо (а осмеянную русским фандомом «кожу наших членов» в словах Гермионы rather than on our members' skin можно, конечно, простить – кто ищет такие каламбуры, их везде найдет). Но вот что меня поразило в переводе одного из самых важных отрывков – поэтического монолога Дамблдора («Есть комната в отделе тайн...») в главе 37:
В ней хранится сила, одновременно более чудесная и более ужасная, чем смерть, чем человеческий разум, чем силы природы. Пожалуй, она ещё и самая загадочная из всех сокровищ, что там хранятся. Именно этой силой ты обладаешь в достатке, а Волан-де-Морт, наоборот, вовсе ее лишен. Благодаря ей ты вчера отправился спасать Сириуса. Она же уберегла тебя от полного подчинения Волан-де-Морту, поскольку он не может пребывать в теле, где обитает столько силы, глубоко ему ненавистной. В конце концов оказалось неважным даже то, что ты так и не научился изолировать свое сознание. Имя этой спасительной силы —любовь.
Последняя фраза в оригинале — It was your heart that saved you.
Дамблдор ни разу не произносит слова love. Зачем переводчикам понадобилось его русское соответствие?
Подумали, что читатель сам не догадается, о какой силе идет речь?..
Похоже, сдержанность Дамблдора (и Роулинг) вызвала у них смутное беспокойство – как некая пустота, требующая заполнения.
Мы живем в странном мире, который обходиться без слова «любовь», как алкоголик без бутылки, уже не может.
И слово это в нашей культуре настолько девальвировано и дискредитировано (и в светском дискурсе, и в религиозном), что меня даже удивляют люди, которые не стесняются его употреблять.

Питер Экройд, биография Диккенса. I. Работа на складе Уоррена.

За несколько лет чтения урывками одолел наконец 1300-страничную биографию Диккенса, написанную Экройдом (Peter Ackroyd, Dickens. L.: Vintage. 1990; спасибо за предоставленную возможность О.И. Виноградовой ). Это книга о том, как отражается жизненный опыт в художественном тексте, как саму жизнь художник начинает воспринимать через образы, созданные его воображением. О том, как гений выводит на авансцену и побеждает в творческом акте то мучительное, темное, горькое и зловещее, что он обнаруживает в мире и в самом себе. Очень подробно рассказано о взаимоотношениях Диккенса с английским театром и театральными деятелями, о его таланте актера и чтеца, вообще о его театральности (при том, что, как известно, драматург из него не получился).
О том, что Диккенс знает и другой источник света, кроме огней рампы, и что сюжеты его представляют собой иллюстрацию слов «Суд же состоит в том, что свет пришел в мир» (Ин 3:19), Экройд пишет очень мало. Очевидно, ему это не близко.
По ходу чтения перевел несколько фрагментов. Вот то, что накопилось за все время (мои замечания в квадратных скобках):

Collapse )

Почему я не люблю фанфиков

Он знал, что нельзя было запретить Вронскому баловать живописью; он знал, что он и все дилетанты имели полное право писать, что им угодно, но ему было неприятно. Толстой, «Анна Каренина»

Думал о том, почему фанфики на классические произведения мне не нравятся.
Казалось бы, симпатичный жанр. Да и художественное творчество — все-таки игра в значительной мере, и не надо относиться к великим текстам как к чему-то неприкосновенному. И тем не менее.
Первый фанфик я прочитал много лет назад. Collapse )