Category: животные

R.I.P.

Такого с ним еще никогда не было вне Зоны, да и в Зоне случалось всего раза два или три. Он вдруг словно попал в другой мир. Миллионы запахов разом обрушились на него: резких, сладких, металлических, ласковых, опасных, тревожных, огромных, как дома, крошечных, как пылинки, грубых, как булыжник, тонких и сложных, как часовые механизмы. Воздух сделался твердым, в нем объявились грани, поверхности, углы, словно пространство заполнилось огромными шершавыми шарами, скользкими пирамидами, гигантскими колючими кристаллами, и через все это приходилось протискиваться, как во сне через темную лавку старьевщика, забитую старинной уродливой мебелью... Это длилось какой-то миг. Он открыл глаза, и все пропало. Это был не другой мир, это прежний знакомый мир повернулся к нему другой, неизвестной стороной, сторона эта открылась ему на мгновение и снова закрылась наглухо, прежде чем он успел разобраться...

Он был не золотой, он был скорее медный, красноватый, совершенно гладкий, и он мутно отсвечивал на солнце. Он лежал под дальней стеной карьера, уютно устроившись среди куч слежавшейся породы, и даже отсюда было видно, какой он массивный и как тяжко придавил он свое ложе.
В нем не было ничего разочаровывающего или вызывающего сомнение, но не было ничего и внушающего надежду. Почему-то сразу в голову приходила мысль, что он, вероятно, полый и что на ощупь он должен быть очень горячим: солнце раскалило. Он явно не светился своим светом и он явно был неспособен взлететь на воздух и плясать, как это часто случалось в легендах о нем. Он лежал там, где он упал…

Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, дрожал воздух на дне карьера, и в этом дрожании казалось, будто Шар приплясывает на месте, как буй на волнах. Он прошел мимо ковша, суеверно поднимая ноги повыше и следя, чтобы не наступить на черные кляксы, а потом, увязая в рыхлости, потащился наискосок через весь карьер к пляшущему и подмигивающему Шару. Он был покрыт потом, задыхался от жары, и в то же время морозный озноб пробирал его, он трясся крупной дрожью, как с похмелья, а на зубах скрипела пресная меловая пыль. И он уже больше не пытался думать. Он только твердил про себя с отчаянием, как молитву: "Я животное, ты же видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты на самом деле такой... всемогущий, всесильный, всепонимающий... разберись! Загляни в мою душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно быть…Вытяни из меня сам, чего же я хочу, - ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов:
"СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!"

"Три фактора строения языка"

Мое письмо старшему коллеге, которое может быть интересно не только ему:
«Дорогой NN,
В прошлом году Вы просили меня написать или сказать, что я думаю о статье Хомского Three Factors in Language Design (LI-36-1-2005: 1–22). Извините, что так долго не отвечал. Я был рад Вашей просьбе как возможности для себя самого изложить кое-какие соображения по этому поводу, но на это потребовалось время, тем более, что ответ вышел очень пространным и с большой «реферативной» частью. Я учел еще две статьи Хомского — On Phases (2005) и Approaching UG from Below (2006). Я подумал, что стоит повесить письмо в сети (без указания адресата). Поэтому не удивляйтесь, если ниже встретите некоторые пояснения, которые Вам не нужны, но могут понадобиться читателю, который не очень в теме.
То, что Хомский теперь называет «биолингвистическим» взглядом, — естественное развитие его философии языка, согласно которой языковая способность, так же как другие когнитивные способности человека, рассматривается как «орган тела». Раньше он говорил о двух факторах, которые определяют усвоение =онтогенез, или, как он предпочитает выражаться теперь, «рост» языка:
1) универсальный компонент, заложенный генетически (человек способен овладеть языком, а, напр. шимпанзе — нет); Хомский всегда верил и продолжает верить, что этот компонент можно открыть и описать чисто лингвистическими методами — раньше, чем это сделают методами молекулярной биологии;
2) лингвоспецифический опыт, который определяет, на каком языке ребенок заговорит — русском, китайском и т.д.
Теперь Хомский вводит третий фактор:
3) принципы строения, неспецифичные для языка, свойственные вообще когнитивным механизмам, или всем живым организмам, или даже (Approaching UG from below) — природе в целом (the issues can be recast as metaphysical rather than epistemological: Is that how the world works?)
Уникальны ли основные принципы строения, роста и эволюции для некоторой биологической системы или они присущи более широкому кругу систем? Он пишет, что любой исследователь признáет ключевую важность этой проблемы независимо от своих теоретических убеждений. Разногласие может быть только в том, можно ли уже сейчас ею продуктивно заниматься или это преждевременно.
Язык, несомненно, сходен с такими биологическими системами, как, например, зрение или иммунитет у млекопитающих или навигационная техника насекомых. Они также образуют некую вычислительную систему, функционирующую по определенным правилам, хотя биологам еще не удалось проследить эти механизмы до клеточного уровня.
Хомский соглашается с Альфредом Расселом Уоллесом (тем самым, который независимо от Дарвина сформулировал теорию органической эволюции), в том, что (вопреки Дарвину!) антропогенез не мог быть результатом спонтанной вариации и естественного отбора, но включал в себя некий дополнительный фактор, который резко отделил человека от других гоминид, — по современным представлениям, ок. 50 000 лет назад. Этот фактор сформировал то, что Уоллес называл «интеллектуальной и нравственной природой человека», а именно целый комплекс способностей: творческое воображение, язык и вообще символизацию, математику, способность наблюдать и обобщать явления природы, сложные социальные практики и т.п. Хомский поддерживает мнение тех антропологов, которые полагают, что именно язык сыграл решающую роль в эволюционном «прыжке» (the Great Leap). Одни лишь нужды коммуникации при решении задач выживания, наподобие тех, которые имеются у животных, не были достаточны, чтобы создать тот селективный нажим, который требовался для возникновения языка с его способностью развивать абстрактное мышление, конструировать сложные когнитивные образы и ментальные миры, планировать и т.д. и обеспечивать все это посредством потенциально неограниченных комбинаций элементарных символов. Третья группа факторов, которая определяет этот широкий круг способностей, включает в себя а) принципы анализа данных, которые используются, в частности, но не только, при усвоении языка, — например, принцип, согласно которому всякому выделяемому отрезку присваивается некоторая категория, и б) архитектурные принципы (structural architecture) и ограничения на пути развития (developmental constraints), в том числе — принципы эффективного вычисления (computational efficiency), которые, как думает Хомский, лежат в основе всех языков, доступных усвоению (attainable languages). В известной совместной статье 2002 (Science 198: 1569–1579) c Хаузером и Фитчем по проблеме происхождения языка The Faculty of Language: What Is It, Who Has It, and How Did It Evolve? Хомский утверждает, что а) рекурсивный вычислительный механизм — единственный уникальный для человека компонент языковой способности и б) он мог возникнуть для не-коммуникативных нужд, таких, например, как счет, социальные отношения или механизм пространственной ориентации, и уже затем быть «востребован» коммуникацией.
Теория принципов и параметров (ТПП) Collapse )
Продолжение следует