Yakov Testelets' Journal (ermite_17) wrote,
Yakov Testelets' Journal
ermite_17

Как я познакомился с Кибриком

(окончание, начало тут)

Цель, поставленная Александром Кибриком и его другом и соавтором Сандро Кодзасовым около 1973 г., – сопоставительный словарь для большинства дагестанских бесписьменных языков (или наименее изученных диалектов младописьменных языков). Словарь делался на основе базового списка из примерно 700 лексических значений. В список вошли основные единицы дагестанского словаря, в том числе те, которые отражают элементы традиционной культуры и поэтому неизвестны молодому поколению носителей языков, – если эти слова не записать, они будут потеряны навсегда.
Процитирую воспоминания Кибрика:"Завершив этот проект, мы с Сандро пришли к заключению, что если бы мы с самого начала знали, в какой изнурительный марафон этот проект выльется, мы бы никогда на него не решились. Иногда незнание, может быть, лучше, чем знание".
С точки зрения неспециалиста задача нетрудная: приехал, нашел информанта, записал слова, уехал. Специалисту, однако, понятно, что такой результат научной ценности не представляет. Почему?

Для адекватной записи слов требуется достаточный уровень понимания фонетики и морфологии каждого языка. Некоторые из них изучены довольно хорошо, но как раз такие Кибрика и Кодзасова не интересуют. Основные контуры фонетики и морфологии неизвестного языка квалифицированный лингвист может очертить за несколько дней полевой работы, но для качественной записи нужна проработка деталей, а она неизбежно растягивается на годы. Дагестан – рай для фонетиста, в его языках богатство сегментных и просодических единиц невероятное, и даже для такого мастера, как Сандро Кодзасов, задача кажется невыполнимой за сколько-нибудь обозримый срок. Кроме того, каждое слово авторы планируют снабдить релевантной морфологической информацией – но для того, чтобы понять, какая информация нужна, требуется достаточно полное описание морфологии. Нужно ли, например, спрашивать для каждого глагола прохибитив – форму запретительного наклонения? Для языков цезской группы – нет, а для некоторых лезгинских языков – обязательно, в них эта форма диагностическая, т.е. не выводимая из других. Но чтобы это узнать, надо хорошо разобраться в устройстве каждой глагольной системы.
В первые годы работы Кибрик и Кодзасов думают, что для выполнения огромной задачи требуется много людей. В экспедиции едут десятки лингвистов. Они разделяются на партии, каждая из 10-12 человек, иногда в две смены, соответственно возрастают организационные сложности. Каждая партия направляется в одно место. Кибрик и Кодзасов на протяжении всей экспедиции ездят из одной партии в другую, руководя работой, это очень утомительно. В каждый момент времени бóльшая часть происходящего в экспедиции вне их контроля, связи нет, доступ к телефону – редкая удача. Заезд и выезд каждый раз превращается в труднейшее полное приключений предприятие, см. «Экспедиционные истории» Кибрика. Пьяные, трусливые или неопытные шоферы, узкие грунтовые дороги над пропастями, травмоопасные прогулки по горам, не всегда бесконфликтные отношения с местным населением, неизбежные болезни и недостаток квалифицированной медицинской помощи, дожди и сели, нарушения дисциплины, неопытность студентов, вчерашних детей, – все это в огромной разбросанной по труднодоступным местам экспедиции повышало степень риска до уровня, неприемлемого для разумного руководителя.
И последнее – зачем Кибрику сопоставительный словарь дагестанских языков? Его основной научный интерес – грамматика, в особенности грамматическая семантика, в последующие десятилетия круг его занятий расширится, но результатами собственного титанического труда он сам воспользоваться не сможет. Можно сказать, что итог десятков экспедиций, «Сравнительное изучение дагестанских языков» Кибрика и Кодзасова 1988 и 1990 гг., – в значительной мере акт научного альтруизма.
При мне Кибрику единственный раз задали вопрос, зачем он собирает лексику дагестанских языков. Это сделал в те годы корреспондент какой-то дагестанской газеты. Кибрик ответил: «Для сравнительно-исторического изучения дагестанских языков».
Конечно, он был прав – словарь был нужен в первую очередь для сравнительно-исторического языкознания. Без собранных в экспедициях материалов прорыв в понимании языковой предыстории, в области реконструкции правосточнокавказского языка и языков дочерних групп, совершенный в те же годы Николаевым и Старостиным, был бы невозможен. «Сравнительно-историческое изучение дагестанских языков» – это Николаев и Старостин, отношения с которыми у Кибрика в те годы не были ни близкими, ни ровными.
Сам Кибрик, как и подавляющее большинство синхронных лингвистов, сравнительно-историческим языкознанием не интересовался, к его результатам был равнодушен и интеллектуальных красот лингвистической реконструкции не воспринимал. Надо отдать ему должное – он, в отличие от многих, никогда и не высказывался на эти темы.
Мне кажется, лингвисты еще не в полной мере осознали, насколько далеко разошлись специальности в их науке. Поэтому слушать отзывы синхронных лингвистов о работах по языковому родству и, наоборот, компаративистов – о сравнительных достоинствах разных синхронных подходов бывает забавно. Ни те, ни другие, как правило, не сознают, что они тут не более способны к компетентному суждению, чем любой недоброжелательный обыватель.
Невозможно объяснить даже лингвисту другой специальности, не говоря уже о профане, что, например, реконструкция Старостиным и Николаевым прааваро-андийских сочетаний сонорных с ларингалами, эта гармония, проступающая из хаоса наблюдаемых соответствий, – именно то, что Нильс Бор по другому случаю назвал «величайшей музыкальностью в области мысли». Да, тоже в своем роде Моцарт.
Так вот – Кибрик, отдавший все силы в лучшие годы своей жизни для того, чтобы эта музыка могла прозвучать, сам ее не слышал.
…Сказать, что я был мало подготовлен к жизни в первой экспедиции, в селе Тлядал, где мы изучали местный диалект бежтинского языка, – ничего не сказать. Трагикомическую повесть о моих непрерывных бытовых неудачах, неуспешностях, социальных провалах и попаданиях впросак, о сочувствии других участников партии и о язвительных насмешках местной молодежи, которая видела нашу жизнь как на ладони (старая тлядальская школа располагалась в самом центре села), отложим до другого раза. Если кратко, то в первый же день я понял, что попал в Дагестан по ошибке, что таким, как я, в экспедиции лучше не ездить, и стал считать дни до окончания кошмара.
Единственным просветом была собственно работа – я погрузился в нее с головой, и сбивающий с ног запах свежей черемши, которую ели наши информанты, навсегда соединился в моей памяти с тлядальской фонетикой. Начальство было довольно моими результатами, и мне почему-то сразу показалось, что бежтинский – лучший язык на свете (честно говоря, я и сейчас так думаю).
Как мы с трудом выбирались оттуда после того, как многодневный дождь размыл дороги, можно почитать в третьей части воспоминаний Кибрика, опубликованных в фестшрифте В.А. Виноградову. Я скажу о самом важном для меня дне – когда все приключения, кроме одного последнего (о нем см. у Кибрика), закончились, и мы в Советском (Хебде) погрузились наконец в экспедиционный грузовик и двинулись в сторону Махачкалы.
Кибрик в одном месте воспоминаний ошибся, смешав вторую экспедицию в Тлядал в 1980 г. с той первой в 1976. Его описание дороги в горы – это из 1980. На самом деле мы летели в Бежту вертолетом из Махачкалы, поэтому на пути туда настоящего Дагестана я не видел. Горы в Цунтинском районе – Бежте и Тлядале – покрыты лесом, как в соседней Кахетии, и дома грузинского типа, это тоже красиво, но типичные дагестанские безлесные пейзажи и характерные села открылись для меня только на обратном пути.
Описать мое впечатление в тот день словами я не берусь. Фото и видео помогли бы мало.
Машина катила вниз по течению Аварского Койсу, огибая с юга «сердце Дагестана» – Хунзахское плато, мимо Голотля, мимо навеки разлученных Уздал-Росо и Маали, смотрящих друг на друга с двух сторон огромного каньона, потом на юго-восток, мимо поворота на Гуниб, последней твердыни Шамиля, а затем Авария закончилась, и начался даргинский край, Леваши и Ходжалмахи.
Мы ехали по горам весь день, и стемнело, и взошла луна, и от обычного горного перепада дневной и ночной температур над дорогой потянулся лермонтовский туман – тот самый, сквозь который «кремнистый путь блестит». И, когда наконец мы выехали на равнину, я уже знал точно, что вернусь сюда много раз, что Дагестан – часть моей жизни.


...В цахурском Мишлеше, высоко в горах река Самур еще мала. Сначала мы узнали, что Оля Федорова ночами почти совсем не спит, а до утра полулежит в спальнике на крыльце, слушая ее негромкий шум. Она говорила, что этот шум прекрасен, что он никогда не надоедает и полноценно заменяет сон. Мы быстро убедились, что она права, и так целыми ночами по пять-шесть человек (конечно, не Александр Евгеньевич, который крепко спал), не говоря ни слова, сидели на крыльце и слушали говор реки, и это в самом деле не надоедало, и не становилось скучно, и в самом деле заменяло сон, и было лучше сна.

Tags: in memoriam, Кавказ, впечатления, лингвистика, наука, чудеса
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments