Yakov Testelets' Journal (ermite_17) wrote,
Yakov Testelets' Journal
ermite_17

Category:

Питер Экройд, биография Диккенса. I. Работа на складе Уоррена.

За несколько лет чтения урывками одолел наконец 1300-страничную биографию Диккенса, написанную Экройдом (Peter Ackroyd, Dickens. L.: Vintage. 1990; спасибо за предоставленную возможность О.И. Виноградовой ). Это книга о том, как отражается жизненный опыт в художественном тексте, как саму жизнь художник начинает воспринимать через образы, созданные его воображением. О том, как гений выводит на авансцену и побеждает в творческом акте то мучительное, темное, горькое и зловещее, что он обнаруживает в мире и в самом себе. Очень подробно рассказано о взаимоотношениях Диккенса с английским театром и театральными деятелями, о его таланте актера и чтеца, вообще о его театральности (при том, что, как известно, драматург из него не получился).
О том, что Диккенс знает и другой источник света, кроме огней рампы, и что сюжеты его представляют собой иллюстрацию слов «Суд же состоит в том, что свет пришел в мир» (Ин 3:19), Экройд пишет очень мало. Очевидно, ему это не близко.
По ходу чтения перевел несколько фрагментов. Вот то, что накопилось за все время (мои замечания в квадратных скобках):

Предложение было принято моими родителями очень охотно, — откровенно пишет сам Диккенс, — и в один из понедельников утром я отправился на склад ваксы, чтобы начать трудовую жизнь. Этот зловещий день обычно датируют 9 февраля 1824 г., через два дня после его двенадцатого дня рождения… Он прошел три мили от Кэмден-тауна к Стрэнду… затем пересек Стрэнд и вступил в район убогих улочек и закоулков и спустился по Хэнджерфорд-стерз к реке. Последний дом слева, у самой Темзы, представлял собой покрытое трещинами полуразвалившееся старое здание…, буквально переполненное крысами. Его стены, обшитые панелью, его прогнившие настилы и лестницы, серые крысы, которыми кишели подвалы, непрерывно доносящийся снизу снизу шум их писка и возни, грязь и затхлость всего этого места встают передо мной так ясно, как если бы я снова был там. Образ этого дома преследовал его всю жизнь — это ветхий дом в «Николасе Никльби», с пристанью на Темзе позади; это тот самый дом в «Оливере Твисте» с темными и поломанными лестницами, где обитает Феджин [так в русском переводе Кривцовой; на самом деле Fagin произносится как [΄fejgın]; может быть, переводчица или редакторы 30-томника сочли «политически некорректным», чтобы отрицательный персонаж не только был евреем, но еще и носил узнаваемую для русских читателей фамилию; к тому же тогда пришлось бы думать, как склонять ее ( -ным или -ном и т.д.); что там было у ранних переводчиков (И. Введенского и др.), не знаю]. И в том же романе — фабрика, где балки, на которых стояло здание, ослабели и прогнили под действием крыс, червей и сырости, и значительная часть здания уже погрузилась в воду. В «Лавке древностей» летний дом над Темзой — покрытое трещинами здание, под которым крысы проделали множество ходов и подкопов, и удерживаемое только большими столбами, подпирающими стены. Мучительно неотступный образ для Диккенса. Сырость. Разрушение. Гниль. Крысы, о которых раньше он только читал или слышал. Черви. Запах тлена. И рядом — река, та самая Темза, которая пересекает мир его прозы точно так же, как она пересекает город: прорывается в шлюзы, плещется в столбы и сваи и в железные причальные кольца, скрывая странные предметы в своем иле, унося тела самоубийц и утопленников быстрее, чем это было бы прилично для ночных похорон [«С инспектором Филдом – при отправлении службы», пер. Н. Вольпин], кажется такой широкой и огромной, такой молчаливой и пасмурной, являет собою такое подобие смерти в самом средоточии жизни большого города [«С отливом вниз по реке», пер. Н. Дарузес; река и ее течение у Диккенса — повторяющийся символ смерти].
Мальчишку, который работал внизу, звали Боб Феджин. Ему поручили показать Диккенсу, в чем состоит работа. Надо было готовить баночки с ваксой к продаже, сначала накрывать их кусочком промасленной бумаги, затем — кусочком синей бумаги, затем обвязывать их шнурком и аккуратно обрезать вокруг бумагу… потом наклеивать этикетку
Через несколько дней после начала работы у Уоррена Джон Диккенс [отец писателя, прообраз Микобера в «Копперфилде» и частично папаши Доррита] был арестован за долги… 20 февраля он был препровожден в тюрьму Маршалси как несостоятельный должник… Нередко бывало так, что заключенный за долги оставался в тюрьме на неопределенное время, и сам Джон Диккенс незадолго до ареста объявил, что «солнце зашло для него навеки»… Конечно, Диккенс не зря заставляет мистера Микобера в сходной ситуации провозгласить то же самое, а через несколько часов с полным самообладанием играть в кегли… однако нет сомнения, что тогда происшедшее воспринималось как катастрофа.
Его жизнь приобрела следующий распорядок: по утрам он праздно слонялся вокруг старого Лондонского моста, дожидаясь открытия ворот тюрьмы… потом завтракал со своей семьей и отправлялся на склад сапожной ваксы. Когда рабочий день заканчивался, он возвращался в Маршалси, пересекая мост Блэкфрайерс, затем поворачивая на Грейт-Сарри-стрит и Грейт-Саффолк-стрит. Он ужинал с семьей и в девять часов отправлялся в свое жилище на Лэнт-стрит. Пройдет время, и он поселит подметальщика улиц Джо [нищего одинокого мальчика из «Холодного Дома»] на мосту Блэкфрайерс, как бы виде знака своей детской потерянности, и через много лет он плакал, если оказывался на старом пути домой. Эти воспоминания должны были быть поистине страшны, если он проливал слезы над камнями мостовой, по которым когда-то в детстве шагали его ноги…
И в художественных, и в автобиографических текстах он снова и снова подчеркивает свое «падение», которое заключалось в том, что он общался с мальчишками из рабочего класса… хотя он настаивает, что мое поведение и манеры были другими и что его обычно называли «молодым джентльменом»… «Низшие классы» в те времена представляли собой отдельную расу, общественный «гумус», они возбуждали в высших опасение перед заразными болезнями, отвращение к нечистоте и, разумеется, страх социальной революции… Для мальчика Диккенса с его надеждами «получить образование и стать известным человеком», такой близкий контакт [вместо школы, куда он в то время ходить не мог, потому что у семьи не было средств] и в результате его — страх перед «заразой» должен был казаться ужасным. Не надо забывать, как опасна была жизнь в обществе девятнадцатого века и как легко человек мог соскользнуть вниз, в низший класс — в результате пьянства, легкомыслия, несчастья, — и по сути исчезнуть. Не существовало никакой «страховочной сетки», и обыденность была полна труда и лишений. Если употребить популярное выражение викторианской эпохи, то была «битва за жизнь». Поэтому, хотя Боб Феджин даже в рассказе самого Диккенса выглядит отзывчивым и добрым, само его присутствие вызывало страх, несопоставимый с благодарностью, которую он мог почувствовать — страх стать частью мира бедняков. Вот почему имя Феджина получил жуткий персонаж «Оливера Твиста». Так же, как Боб Феджин в рваном фартуке и бумажной шляпе учил Чарльза Диккенса, как обертывать тесьму вокруг баночек с ваксой, Феджин из романа наставляет Оливера Твиста в воровском ремесле. И тот, и другой вводят учеников в грязный бесформенный мир лишений, нищенства и нужды, тот самый мир, куда юный Диккенс стремился ни в коем случае не попасть… Маленький Дик, погибающий в работном доме, из которого уводят Оливера Твиста, Джо из «Холодного дома», Смайк из «Николаса Никльби», и сонм других персонажей… кажется, что Диккенс стремился населить романы образами себя самого, — погибшего и потерянного.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment