В 1980 г. я пытался поступить в аспирантуру Института востоковедения. Всех поступающих аспирантов направили в обязательном порядке слушать установочную лекцию. Я ждал обычную в те времена смесь усыпительного с рвотным — и ошибся. Лекцию читал неортодоксальный марксист Нодар Симония, которого поддерживал и отчасти прикрывал от доносов и проработок тогдашний директор ИВАНа Примаков. Бóльшую часть лекции Симония на материале истории и политики стран Востока темпераментно излагал введение к своей теории. Она не произвела на меня большого впечатления, — может быть, по недостатку знаний. Но вступление к лекции было потрясающим. Симония сказал так (за дословную точность не ручаюсь):
— Я рад видеть много молодых умных лиц, я знаю, вы все горите желанием внести вклад в науку. Но, ребята, поймите одну простую вещь. Вам никогда не угнаться за западными востоковедами. Подготовка аспиранта в западном университете предполагает три года проживания в стране изучаемого языка. Вы понимаете, что вам это не светит. У нас даже многие ведущие специалисты ни разу в жизни не побывали в изучаемой ими стране. Кроме того, в наших библиотеках нет всей необходимой научной литературы ни по одной теме ни по одной из востоковедческих специальностей. У вас есть одно, только одно преимущество перед западными коллегами — это методология. У них нет марксизма, а у вас есть. Вот на это свое преимущество вы и упирайте.

Прошло больше тридцати лет, давно можно ездить за границу, доступ к информации свободный (правда, с научной информацией беда, но уже не катастрофа, как в те годы).
А между тем потребность в компенсирующей идеологии, которая бы анестезировала боль от унижения, не уменьшилась. Она увеличилась наглядно.

Еще школьником прочитав это великое изречение в рецензии Будагова на книгу Звегинцева «Язык и лингвистическая теория» (рецензия эта была единственным текстом в 1-м номере «Вопросов языкознания» за 1974, который я смог понять; Будагов цитировал цитату Звегинцева), я интуитивно почувствовал в нем редкую гармонию мысли и стиля:

При любой степени абстракции языковед только тогда остается языковедом, когда он не отрывается от реальных свойств языка во всей их сложности и противоречивости.
Ф.П. Филин, О некоторых философских вопросах языкознания // Ленинизм и теоретические вопросы языкознания. М. «Наука». 1970. С. 23.

«Сложный и противоречивый» — характерное выражение брежневской эпохи, которое обозначало тогда любую пугающе непознаваемую реальность, неподконтрольную КПСС, но при этом не безусловно враждебную, — например, социальные процессы в странах «третьего мира», образ Григория Мелехова в романе «Тихий Дон», поэзию Цветаевой, «нравственные искания нашего современника», особенности характера И.В. Сталина, развитие современной физики и многое, многое другое, — и в том числе, что не удивительно, и «реальные свойства» человеческого языка.

Купавина. Так найдите мне денег, Вукол Наумыч!
Чугунов. Да я и искать не стану, только одно ваше имечко золотое нужно. Имечко вам подписать, только и труда, вот и деньги.
Купавина. Что подписать? Я вас не понимаю.
Чугунов. А вот я вам сейчас на деле объясню-с. Извольте перышко взять. Вот и бумажка кстати нашлась. (Вынимает из кармана вексельную бумагу.)
Купавина. Какая странная бумага!
Чугунов. Да-с, чудных таких понаделали. Извольте писать тут внизу: "Вдова полковника, Евлампия Николаевна Купавина".
Купавина пишет.
Только и всего-с, вот и деньги. (Засыпает песком.) Случится кому платить, тогда напишем вот тут на бумажке пятьсот рублей или тысячу, и готово.
Купавина. Понимаю теперь.
Чугунов несколько раз робко берется за вексель, но при взгляде Купавиной отдергивает руку.
Что вы делаете?
Чугунов. Да не затерялся бы как.
Купавина. Так уберите.
Чугунов. Куда прикажете?
Купавина. Да куда хотите. Возьмите к себе в портфейль!
Чугунов. Как вы изволили сказать-с? Мне к себе взять?
Купавина. Ну да. Что же вы сомневаетесь?
Чугунов. Я-то не сомневаюсь, да как же вы-то-с? А коли ваше такое расположение, так покорнейше вас благодарю. (Берет вексель.)
Купавина. За что вы меня благодарите?
Чугунов. Да как же, такая награда-с.
Купавина. Какая награда?
Чугунов. А доверие чего стоит-с? Кто ж это сделает у нас в губернии? Да ни один человек. Чугунову в руки бланк! Конечно, все мы люди, Евлампия Николаевна, все человеки, бедность, семья... а уж и ославили: "Вуколка плут, Вуколке гроша поверить нельзя". А вы вот что! На-ка!
Купавина. Хорошо, хорошо! Только, пожалуйста, разочтитесь поскорей с Мурзавецкими.
Чугунов. Что Мурзавецкие! Мизинца они вашего не стоят. А то плут! Ну, плут! а ведь тоже чувство. (Ударяет себя в грудь.) Вот они, слезы-то. Они даром не польются. (Целует руку у Купавиной.) Ну, как я теперь против вас какую-нибудь такую... большую подлость сделаю! Это мне будет очень трудно и очень даже совестно!

«Лоэнгрин» в «Новой опере».
Поразительно хороша Елена Поповская в роли волшебницы Ортруды (посмотреть и послушать тут). Она, может быть, и не певица топ-уровня, но невозможно и не нужно всем быть Вальтрауд Майер (вот ее феерическая Ортруда). Хороший оркестр – я первый раз услышал Вагнера в театральном зале (раньше только в концертном или в записи), и это впечатляет. Прекрасный хор (кажется, хормейстер – тот самый Андрей Лазарев, которого я помню по камерному хору МГУ).
Поповская тонко играет соединение непритворной слабости и силы, как у леди Макбет. Постановка даже навела меня на мысль, что злодейская пара Тельрамунд–Ортруда «срисована» автором с четы Макбетов. Я глянул в классический перевод Шлегеля и Тика – тот самый, который сыграл огромную роль в немецкой культуре и который наверняка читал Вагнер. Яростный монолог Ортруды Entweihte Götter «О развенчанные боги», обращенный к будущим персонажам автора – древнегерманским демонам, под повторяющийся жуткий мотив заклятия (а в первый раз он напряженно звучит в партии Лоэнгрина: Nie sollst du mich befragen…) перекликается с обращением леди Макбет к злым духам, где она умоляет их, по Шлегелю-Тику, entweihen, только в другом значении этого слова, – осквернить ее, лишить святости, чтобы у нее хватило сил осуществить убийство.
Постановка (Каспер Хольтен и Ян Латам-Кёниг: Лоэнгрин – двусмысленный политик-манипулятор) и прочие певцы, кроме Поповской, – без комментариев.
Я был очень удивлен, что в ансамбле – молитве перед испытанием в первом акте (Mein Herr und Gott) пропущен красивейший квинтет, когда король и четверо главных героев поют a cappella, без оркестра. Подумав, я предположил, что это потому что певцы сбиваются без аккомпанемента, съезжают с тона, и к моменту, когда оркестр снова вступает, могут устроить такую музыку, что мало не покажется.
И все-таки они правильно сделали, что поставили «Лоэнгрина». Надо продолжать поднимать планку.

«Летучая мышь» в «Стасике».
Ирина Ващенко – Розалинда мне очень понравилась.
В исполнении утеряно ощущение тайны, которое должно быть в рождественском (новогоднем) спектакле. У Штрауса этот мотив выражается в главном ансамбле второго акта Brüderlein und Schwesterlein. Постановщики – Титель с Гореликом – это понимают, судя по тому, что они эту тему проводят отдельно в самом конце, на фоне ночи и падающего снега. Но исполнители передать этого, – по крайней мере, в тот вечер, – не смогли.